Производители Богов

  А что ему делать? В Москве все люди, как и в России в целом, осквернены незнанием собственных дел и мыслей, а то, что они считают лишь непознанное ими мнение о своих делах в сомнениях надобности этого вообще. Каждый человек наряду с ним тоже думал: а зачем я живу? И что не ответь - всё неправильно и правильно как никогда. Но их не устроил бы вообще никакой ответ на этот вопрос, а вот артистами в Голливуд они бы хоть всей столицей от Путина ушли - это 100%.

  Однако он видел эту трагедию каждой маленькой жизни: люди живут чужими делами, не зная хотя бы в параллели свои собственные. У кого-то маленькие дела, а у кого-то большие, но один ценит и помнит сделанное хоть немного, а другому нужно не дело, а деньги за него. То есть они и в парадоксе всем обществом: в обыденности им просто неинтересно жить и всё. Если бы им дали деньги, они бы покупали, но настал бы момент, когда надо употреблять купленное. А им не надо.

  Внешне он выглядел обычно: каштановые волосы, короткая стрижка, брюки, чёрные рубашки, пиджаки. Всё как обычно. Однако это всё не приносило ему ничего в обыденности: модно или нет, а на его глазах каждый, кто ему встречался по улице чем-то, да был осквернён в унижении его достоинства. Не было ни одного, кого бы не осквернили в омерзении. Просто ни одного.

  Мимо высоток и новостроек люди шли просто политые говном и каждый при этом по-своему. У каждого в сердце было море инопланетной слизи и воспоминаний первородного унижения себя, как скота, что таило в подсознании только вопли неистовства зверей. И маньяк за маньяком в этом городе не выдерживал каждый день и убивал человека. И в результате никто об этом так и не знал день за днём, а тенденция становилась только выше и выше. Новые инвалиды и просто искалеченные люди на фоне массовой шизофренизации, что ещё и оскверняла всё, что те считали для себя святым и сокровенным. То есть в мнении наличия чего-то в своей жизни люди просто не имели ничего: даже просто человеческой гордости.

  И его жизнь при его укладе была похожей, но он не работал, так как денег было достаточно. За него, как и принято, работали другие. Но он часто на своих предприятиях занимался контролем, записывая дела своих сотрудников, кого проверял. У него на предприятиях была история каждого, кто там работал. Это он делал просто, чтобы помнить своих людей, словно фотографии, так как знал: им было плевать на собственный труд, который был и его доходом.

  Никто в это время не ценил труд человека. Никто в это время не ценил самого человека, так как для этого нужно смотреть и помнить в запечатлении хотя бы собственные дела. Люди же, имитируя зомби-апокалипсис живыми работали и шли домой каждый день, теряя вообще рассудок от боли и унижения. Никому не было до них дела: ни Богу, ни государству, ни им самим. Лишь страх смерти возвращал их к жизни, когда они, оживая, могли лишь умирать.

  Он предпочитал бояться бессмертия, так как видел имбицилов в подобии этого явления: эти несчастные вовсе и не уроды. Они мыслят в Аду своего разума, так как сравнивают мышление и знают, что они неправильно мыслят. Он их и считал бессмертными: они не могут жить, а смерти у них пока нет.

  Мало людей даже представить это могли, но жили перед этим в страхе, считая свои души при этом бессмертными с Судьбой умереть. Они очень сильно ошибались.

  И каждая такая жизнь несла в себе ишь одно: сожаления. Они не успевали жить, а поэтому сожалели, что жили не так, как им хотелось. Если бы они хотя бы записывали свои дела для себя, словно фотографию, то им бы не о чем было сожалеть, так как они что-о хотя бы пытались и это знали. А так постоянно всё у них бесполезно. Они ходят бесполезно, едят бесполезно, пьют бесполезно и вообще их существование тоже бесполезно. Всё у москвичей было бесполезно. Ведь пользу нужно хоть предположить в относительности действия, а им не надо бесплатно. Им и так неплохо.

  И вот что не делай, ничего людям в этом городе не надо. Даже он организуй акцию что-нибудь в дома раздать из товаров: ничего им и не надо от злобы и беспомощности. Да и чем ему в Москве более интересным заняться, чем созерцать прохожих мимо серых высоток и новостроек, предположив, что делают в квартирах жители Москвы? Естественно он подходил к процессу творчески.

  Мужчина, женщина, дети, собака, коты и бабка - всё гуляли с радостными лицами. И мужики всё орали на своих неприбранных избранниц: "пошла на хуй" или "пошла в пизду". В этих серых новостройках мужчины избивали жён, пили, дрались, считая себя просто загнанными зверями в немом бешенстве насильственного смирения.

  Но каждый этот дом-высотка таил в себе труды множества рабочих, которых вообще не замечали. Каждый их кирпич был подобран и сложен с кропотным увлечением в надежде получить немного на еду. Каждый этот кирпич помнил этих строителей, что так долго с ним возились, его строя в этот дом. Они таили кучу мата, счастья и просто радости конца рабочего процесса, словно летопись строительства и производства кирпича.

  Но сами эти дома были печальны с каждой каплей крови похороненных в них жителей Москвы.

  В этот день люди не выдержали. Просто среди бела дня они больше этого не выдержали и вышли из своих квартир. Они с холодными глазами уходили из города просто так. Просто потому что в городе им надоело. Никому ни слова не сказав.

  Толпа людей шла с улыбками, и он шёл с ними вместе. Уходя молча из города, они знали, что все великогрешны, но больше не могли верить в то, чего просто нет здесь. Они не могли больше верить в то, что было только их желанием, а не фактом реальных обстоятельств.

  Они ушли через двадцать пять часов из города полностью вместе с ним и кого там не осталось, кроме Правительства и тех, кто очень любил свою работу.

  Город пустовал. Там остались единицы. Природа выгнала оттуда всех и начала их травлю сожалениями крови мёртвых.

  Кто-то вершил пощаду их осуждения в естественности, так как они тоже люди и просто умерли бы. Это природная обязанность человека, которого вынудила природа это вершить и всё. Таких людей много, и они могут об этом не знать, однако это много всегда единицы их общей массы их рас. Если того, кто вершит помилование убить, то вымирание усиливается неизбежностью до естественного рока. Помилование сопутствие исправлению увечий в жертвенности, если это касается живого. Однако здесь все люди на Земле этот грех сделали в древности, принеся Богу в жертву своего ребёнка в страхе перед ним. Сформировался нужный Богам канал выкачки из генов.

  Когда они мне на Суд намекали, я просто проговорила в пустоту с апокалиптическим настроением, размышляя об этом дома, что на Землю никто не прилетит. Этот человек из Москвы хоть немного олицетворял надежды общества в условиях коммунистического капитализма. То есть краха. Капитализм без естественного коммунизма вообще не строят, так как естественные механизмы жизни людей вообще значит убиваются. И реально у них параличи - идёт аргументированно написанное об этом. То есть их капитализм по сути молитва реальности, которой они аж всем стадом просят это убить в их обществе, от этого страдая, а оно и разобравшись не может их уговорить жить дальше в исправлении их увечий.