Страница 27 из 35
Но они продолжали убийства и извергизм вообще всей расой. Каждый убийца Москвы ввиду этого был словно бы свят, так как большинство убили именно при познании людьми их осквернения дел и помыслов.
И только они узнавали, священники в церквях в припеве звали Пресвятую Богородицу, не зная, что это жертва чистой женщины во имя унижения и подавления для мужчины по факту реальности событий. Души этих женщин в изнывании своих текущих форм людей не могли воскреснуть, будучи униженными в страхе гордыни.
В страхе быть покинутыми мужчинами они просто слушались и жили просто как их игрушки, ничего им не говоря, так как они их начнут бить.
И мужчины были просто одни, так как убили свой тыл этим унижением просто ради удовлетворения жажды власти и всё.
Сейчас женщины в чистоте материнства не были женщины: они бы своих детей в страхе бросили умирать, при даже угрозе унижением, что доказывал просто их дурной вой от сломанного ногтя. Это доказывал просто вой каждого при неудаче в крахе собственной беспомощности.
Они в конфликтах не видели своё уродство, доказывая свою силу характера усилением половых импульсов, что и дают эффект унижения в подавлении воли. Человек человека может унизить только этим: даже если в кровь изуродовать, этот эффект невозможен. Именно то, то они видели вожделение друг друга в конфликтах их и унижало.
Пенсионер это знал. Он читал Достоевского, вспоминая золотые купола церкви, теребя длинную бороду. Конкурентная стервозность мужчин и женщин вдохновляла его читать про убийцу.
Однако на следующий день тот сценарий общества обратился неизбежностью: вновь виноватый созерцал их вожделение в унижении себя. Его обвиняли в сумасшествии за то, что он не пошёл с ними убивать и он просто ушёл из города, а с ним и пенсионер с длинной бородой.
Шестиугольная башня церкви плакала от слёз убиенных, прощаясь с ними временно. И каждый человек в Москве так и переживал этот кошмар, о котором я расскажу.
Рядом с Кремлёвской башней, которую украшала красная звезда бегала проститутка, которая такой стала только потому что случайный мужчина ей сказал, что Судьба женщин быть шлюхами. Это безысходность жизни женщин была уже давно и так издеваться - это обыденность. Им приятно. Они так делали каждый день с ней. Все, кто унижал её, словно договорились. И она не была одна: каждый день женщины испытывали это. Безвыходность формируемого страха нового гнёта в неизбежности. Многие, просто свернули себе шеи, задыхаясь от этого знания общества в реальной правде его дел и мыслей.
На фоне этого люди избирали сумасшедшего в жажде крови и тоже возрождали в нём чёрта, издеваясь в гнёте жалкости в унижении. И каждый здесь сходил от боли и омерзения с ума, умирая словно в говне их выделений. Они теряли даже ощущение своего существования от такой любви своего народа на родине.
На этом держится весь шовинизм, делая женщину подобием женщины, а потом они воют, что все бабы дуры и бухают, совершают суициды, доводят других мужиков... То есть шовинизм не только у мужчин. У нас вот шовинизм.
И в конце этого извергизма медленно человек умирал, а общество отрицало, что это они его убили.
Один старичок в Москве решил это проверить и просто сказал местной богатейке, что она шлюха, как обычно мужчины все и делают. Он поступил тупо и просто ради интереса.
На следующий день толпа его нашла и ему высказывали такие упрёки, то у него закружилась голова от боли, но он продолжал молчать и слушать людей, записывая их слова себе на память.
Старичок смотрел на бешенных и смеялся, продолжая писать их упрёки. Они не сдержались и начали его избивать. Кто бил в живот, кто в ноги, а кто по голове пинал ногами. Потом они кричали ему встать. Он встал и снова начал за ними писать.
Одна из участников упала в обморок от бесноватой злости на него за то, что он её не слушается, так как за отсутствие эффекта страха к ней боялась гнева её Бога тоже в унижении.
А общество в грязи праведности своей низменности злости продолжало на него ругаться, но бить его никто из них боле не посмел.
Сердца осквернённых познанием дел общества просто облиты их мочой рассудка, словно золотом, что было им не нужно. Эта их моча должна была быть их сердцем, но они избрали просто издеваться.
И страхе этого тупика все и жили - от самого богатого до самого бедного. Лишь старики с бородой холодно смотрели на них со стороны, устраивая им лабиринты научения в итоге их провидений в унижении друг друга.
Всегда такие старики смеялись последними в злобе на их унижение, так как они издревле знали это: этот процесс уродует и униженного и толпу. Здесь нет нравственного победителя, так как просто все теряют в себе человека.
Такая в это время была Москва - облитая кровью и унижением людей. Церковь и монахи в этой жестокой обыденности помнили человеческое унижение, делая каждый день одно и тоже. Всё по расписанию.
Живописные дома с выстроенными орнаментами окон записывали человеческую печаль и жажду мести, помня о них уже в веках их даже будущих страданий.
Он как обычно путешествовал, оставив своё наследство там, где полагается, так как уже на примере отца, держащего продуктовые заводы, знал точно: в том никакого смысла нет, потому что люди совершают суициды и умирают от голода. Он часто испытывал омерзение вообще к обществу и просто смотрел на эти серые дома. В этот день снова проливалась кровь людей при революционной ситуации. Уезжали по спецпрограммам люди в США за большие деньги и больше никогда не возвращались.
Каждый этот белый дом с зелёной крышей таил в себе далеко не красоты своих обывателей. Он стоял и смотрел на этот дом. Там одни артисты. Просто там никого кроме артистов нет: жизнь у них театр, а люди актёры до момента пролития их крови. Они были настоящими артистами, считая свои жизни мнимыми, ненастоящими. У них было достаточно всего, но им ничего и не было нужно. Они только боялись потерять имеемое, а так и надо оно это всё им не было.
Он улыбнулся и пошёл вдоль кирпичного забора, что напоминал ему смех стариков, что давно об этом говорят.