Страница 31 из 51
— Вик, а ты случайно не… — начала Ирина, и Минаева, залившись легким румянцем, поспешно кивнула. — Ничего себе! Поздравляю!
Щукин, притихший за стопкой бумаг, чтобы не мешать чисто женскому разговору, поразился перемене в настроении начальницы. В том, как ее лицо озарилось улыбкой, в том, как приобняла Вику, погладив по плечу, было столько нежной, искренней радости, какая бывает, наверное, только у матери по отношению к своему ребенку. Эта мимолетная сцена стала для Щукина настоящим откровением: он и не представлял, что холодная, жесткая, даже жестокая начальница может излучать столько теплоты, бережной заботливости и участия.
— Я узнал, что вы просили, — заговорил Костя, когда за Викой наконец закрылась дверь. — Ничего утешительного, Ирина Сергеевна. Автомобиль с места происшествия скрылся, свидетелей никаких, камер на том участке тоже нет. То ли такое удачное стечение обстоятельств, то ли действительно все было тщательно спланировано. Если не будет заявления, дела, скорее всего, не будет тоже, и то не факт, что в противном случае кто-то будет жилы рвать.
— Понятно, — процедила Ира. — Ну что ж, придется обойтись своими силами.
— Ирина Сергеевна…
— Да? — Зимина, уже взявшись за ручку двери, резко обернулась, и на Костю глянули холодные, бесконечно усталые глаза.
— Вы, если что… — непривычно неуверенно произнес Щукин, все еще находясь под впечатлением недавней сцены. Полковник, усмехнувшись краешком губ, слегка качнула головой.
— Я знаю, Костя. Спасибо. Только у тебя сейчас есть кое-что поважнее, — и, вновь легко улыбнувшись, скрылась за дверью.
***
День, казавшийся бесконечным, наконец закончился. Тревога, объявленная так не вовремя, была отменена, и обрадованные сотрудники торопились по домам. Ира со вздохом убрала в сумку молчавший телефон, обругав себя за привычку всегда быть на связи: вчера звонок раздался в самое неподходящее время, так что у Марка теперь тоже имелся повод для недовольства. Ну что за ерунда, раздраженно фыркнула про себя Ирина, стоит только настроиться, и тут же обязательно случается какой-нибудь форс-мажор. Как будто сама судьба против того, чтобы у полковника Зиминой складывалось хоть что-то.
Выруливая со стоянки, Ира поняла, что возвращаться домой нет ни малейшего желания, так что вместо нужного направления свернула совсем в другую сторону. Она знала, что поможет ей вернуть душевное равновесие и привести в порядок мысли.
***
Уснуть этой ночью Паше было не суждено. Казалось бы, сначала дежурство, потом эта дурацкая учебная тревога, из-за которой впустую был убит целый день… Но Ткачев знал, что сегодня о спокойном сне можно только мечтать.
Год. Ровно год прошел с того рокового дня, а кажется — целая вечность. Целая вечность, за которую произошло столько событий. Целая вечность, за которую он столько важного узнал и понял про человека, еще не так давно бывшего для него врагом. Целая вечность, за которую он сам стал совершенно другим человеком.
И внезапная, предательская мысль обожгла, в первое мгновение покоробив своей чудовищностью. А если бы у него был шанс все изменить, что бы он сделал? Как и чем он смог бы помешать Зиминой? Неужели позволил бы Кате предать и подставить их всех, отправить в тюрьму и его, кому клялась в любви, и Рому с Леной, которых называла друзьями, и Ирину Сергеевну, так много сделавшую для них для всех? А что бы он сделал на ее месте? Так просто рассуждать о морали, о том, кто и на что имеет или не имеет права, так легко обвинить и возненавидеть, даже не пытаясь разобраться в сути вещей. А она, эта женщина, чьей силой и твердостью он так восхищался, избавила их всех от тяжелого выбора, от угрызений совести и чувства вины. Добровольно, желая спасти и оградить, взвалила на себя неподъемный груз и продолжала бы нести его в одиночку, если бы иначе сложились обстоятельства. Так какое он имеет право винить и осуждать?
Нервно щелкнув зажигалкой, Паша закурил и бездумно уставился на раскинувшийся внизу ночной город. Он ненавидел себя сейчас. За слабость, неопределенность, неспособность принять правду и смириться с ней. А еще — за то ненормальное, нелогичное, больное, что испытывал с каждым днем все сильнее к той, кого должен был ненавидеть. Должен был, но не мог, все больше увязая в своей дурацкой, ни кому ненужной преданности, в совершенно необъяснимом, не поддающемся пониманию желании оберегать, хранить, защищать. Он не испытывал подобного никогда прежде ни к одной из женщин, с которой сводила судьба, да и не была для него Ирина Сергеевна женщиной в полном смысле этого слова. Паша не мог не признать правоту слов Савицкого: любовь к такой, как Зимина, не принесет ничего, кроме разочарования, а этого в жизни Ткачева и так имелось предостаточно. Да и не посмел бы он подумать о ней в каком-то ином, непривычном ключе: что может быть более пошлым и нелепым, чем связь с еще совсем недавно ненавидимой начальницей? Вот только Паша знал: теперь, что бы она не совершила, он не сможет от нее отвернуться, а уж тем более — возненавидеть.
***
Ира редко бывала у мамы: работа, работа и опять работа. Да и не хотелось расстраивать, огорчать, вываливать свои проблемы. Но сегодня, изменив своему правилу, она все же приехала именно к маме. Вчерашняя тревога никак не рассеивалась до конца, да и Сашку тоже хотелось увидеть. Но была и еще одна причина, о которой полковник старалась не думать. Эта самая причина не позволит уснуть ей сегодня ночью, да и днем то и дело будет зудящей раздражающей болью напоминать о себе.
— Ириш, ты не заболела? — от заботливого взгляда матери, от ее встревоженной интонации захотелось зажмуриться, а еще лучше — спрятаться, стать невидимой, совсем как в детстве, когда разбивала очередную чашку из любимого маминого сервиза или приносила из школы замечание в дневнике. Интересно, как скоро отреклись бы от нее все друзья и близкие, узнай они, не дай бог, всю правду? Смогла бы мама пережить такой удар? Что стало бы с Сашкой, если бы ее посадили? Что случилось бы с сыном Савицкого, если бы их с Леной осудили? Кто помогал бы семье Исаева, окажись он в тюрьме? И ждала бы теперь Вика ребенка, успей Русакова осуществить задуманное? Нет, все правильно сделала она тогда, тут и рассуждать не о чем. Только от понимания собственной правоты ничуть не легче.
— Я, пожалуй, спать, что-то устала сегодня, — Ира отставила кружку с нетронутым чаем и, поцеловав маму, направилась в комнату, уверенная, что поспать ей не удастся. Однако едва голова коснулась подушки, как усталость моментально затянула ее в темный, беспокойный омут сна.
Ирина очнулась от смутного грохота и звона, поначалу даже не различая, явь это или продолжение тревожного кошмара. А затем, наконец поняв, где источник звука, рванула в гостиную, где спал Сашка. Точнее, уже не спал, а недоуменно рассматривал стекло, покрытое сеточкой трещин.
— Что здесь… — начала Ира и машинально наклонилась, поднимая лежавший на полу сверток. Развернула бумагу и почувствовала, как от лица отхлынула кровь.
“Око за око”, — в безумном вихре замелькали перед глазами всего три слова.
========== Живые мертвые ==========
Ирина с трудом дождалась утра, изводя себя беспокойными мыслями и догадками. Первое, что пришло на ум: вчерашнее ДТП, чудом обошедшееся без последствий. Неужели записка — это угроза, что в следующий раз дело все-таки доведут до конца? Но кому пришло в голову пытаться ее напугать? И зачем? Из всех недавних событий только смерть Ведищева могла стать поводом для мести. Но кто и откуда мог узнать правду или хотя бы догадаться? Неужели и правда Авдееев?
Утром за завтраком, с трудом осилив полчашки кофе (вид еды вызывал стойкое отвращение), Ира объявила, что не видит смысла в такую погоду торчать в городе, поэтому Саша с бабушкой отправляются на дачу.
— Но, мам! — Сын отставил тарелку, прерывая трапезу. — Ты же обещала, что этим летом мы поедем в Испанию!
— Если обещала, значит поедем. А пока, вместо того, чтобы все время торчать за монитором, ты подышишь свежим воздухом и поможешь бабушке по дому. Кое-кто, между прочим, еще прошлой весной обещал разобрать бардак на чердаке, но дальше обещаний дело не зашло.