Страница 37 из 51
Потому что.
В его мыслях стало слишком много Ирины Сергеевны.
И хрена с два это могло считаться нормальным.
Раздраженно разворачиваясь, Ткачев уже решил было послать к черту эту придурочную, куда-то запропавшую девицу, эти долбаные запутанные коридоры, эту темноту, в которой ничего нельзя было разглядеть. И именно в этот момент столкнулся с кем-то. И моментально потерялся в вихре обрушившихся на него ощущений. Почувствовав под пальцами разгоряченную кожу и гладкую шуршащую ткань. Утонув в горьковато-прохладном аромате духов, невесомым облаком окутавшем с ног до головы. Скорее угадав, чем услышав негромкий мягкий смешок.
И мысли исчезли.
Надоедливые, разрывающие голову изнутри, причинявшие саднящую боль, мысли исчезли. Едва тонкие руки взметнулись к его плечам. Едва его ладони уверенно и бесцеремонно обхватили стройную талию, притискивая почти вплотную. Едва губы с болезненной жадностью накрыли ее губы, хранящие легкий привкус вина и почему-то шоколада.
И все вдруг стало неважно.
Все: безудержное веселье и грохот музыки где-то совсем рядом, Ирина Сергеевна со своим следаком и собственное необъяснимое раздражение, клокотавшее в области подреберья.
Просто неважно.
Это было так нужно сейчас. Настолько сильно, что невидимые лопасти внутри до немеющей боли перемалывали ребра, впуская долгожданную пустоту. Пустоту и свободу.
Освобождение.
От нее. От той, чье имя он сейчас не желал произносить даже мысленно.
И новая вспышка раздражения заставила толкнуть податливое тело незнакомки к ближайшей стене. С силой впечатать руки в ее спину, чувствуя каждый изгиб позвоночника. И жар. Такой оглушающий, пробирающий даже сквозь ткань.
Такой необходимый.
Острые ногти легко, почти не касаясь, прочертили рваные линии по его спине прямо через рубашку. И это незамысловатое, даже невинное прикосновение вышвырнуло из реальности окончательно и бесповоротно. Непослушные пальцы с трудом разжались, чтобы поспешно скользнуть чуть выше, нащупывая молнию платья и почти беззвучно расстегивая ее. Или он не слышал ничего из-за громко гудящей в висках крови?
Губы, еще пылавшие от нетерпеливых, граничащих с укусами поцелуев, сместились вниз. К коже, такой горячей, что на мгновение обожгло.
Запах. Вкус. Так до онемения льдисто-горько. Так горячечно-сладко. Так мало. Этим запахом хотелось пропитаться насквозь. Снаружи и изнутри. Этот вкус хотелось вобрать в себя, перекатывая на языке, пропуская внутрь, во все свое существо.
Тихий, чуть сдавленный стон буквально оглушил. Как и движение, последовавшее за ним. Секундное, невесомое, неуловимое. Он остановил. Потому что если бы она сейчас еще раз коснулась его вот так, слегка потеревшись бедром, он бы просто взорвался.
Чтотытворишь?!
Он прокричал это рваным выдохом в ее приоткрытые, истерзанно-припухшие губы.
Пальцы дрожали. Он весь дрожал. Как будто все это, безумно-прошибающее, он переживал первый раз в своей жизни. Как будто не было тех бесчисленных девиц, пытавшихся подарить ему что-то — что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее то, что переворачивало его сейчас. Его тело. Его душу.
Да какая разница — были, не были? Сейчас это не имело никакого значения.
Лишь нестерпимый жар, поглотивший его целиком. Растопивший тот лед, что сковывал его непроницаемой броней. Только это было действительно важно сейчас. И прерывисто-нервные выдохи, посылавшие волны мурашек под самую кожу. И так покорно-беспомощно распластанное под ним, прижатое к стене тело. И яростно-громкий фейерверк ощущений, захлестнувших, выбросивших из тела душу и тут же мощным рывком вернувших обратно.
Он, кажется, умер на несколько бесконечных секунд.
Только удаляющийся стук каблуков заставил медленно приоткрыть глаза, возвращаясь в реальность. Все еще чувствуя отголоски недавнего сумасшествия и постепенно стихающий гул крови в висках.
И сладковато-терпкий аромат лаванды, сквозняком опаливший кожу.
========== Право выбора ==========
Удивительно, но Ирина Сергеевна явилась не ближе к утру и даже не за полночь. Паша не смог скрыть удивления, услышав хлопок двери и отвлекаясь от телефона. Поднимая глаза на нее, прислонившуюся к стене с каким-то отрешенно-уплывающим взглядом и блуждающей улыбкой на просто непристойно зацелованных губах.
Колкие, ехидные фразы, вихрем взметнувшись в голове, невысказанной горечью осели на языке.
Что он мог сказать? И самое главное — какое имел на это право? Ему должно быть совершенно все равно. Все равно, что вытворял с ней этот придурок, оставшись наедине. Опрокинув на неразобранную постель в соседнем номере. Или прямо на пушистый ковер в гостиной. А может быть, точно так же вжимая в стену, словно какую-то легкомысленную девицу.
Со-вер-шен-но все рав-но.
И опровержением ударившая в низ живота жаркая яростная волна.
Какогохрена?!
Какого хрена в сознании так ярко вспыхнули картинки… картинки, которые просто-не-должны-были-возникать? Тем более с ее участием.
Да ты двинулся, Ткачев, не иначе.
Когда это началось? Когда он, не смевший думать о ней как о женщине, не позволявший себе дотронуться лишний раз и еще множество всяких “не”, когда он настолько свихнулся, что начинало колотить от одной мысли, что кто-то мог к ней прикасаться?
Двинулся. Точнее не скажешь.
Ему потребовалось невероятное усилие, чтобы заставить себя отвести от нее взгляд. От так красноречиво помятого платья, от стройной ножки, так соблазнительно обтянутой паутинкой кружевного чулка…
Что?!
Он что, действительно так подумал? Он всерьез назвал ее соблазнительной? Лечиться пора, определенно.
— Я почему-то сомневалась, что ты сегодня придешь ночевать. — Он был уверен, что Зимина сказала это просто чтобы сказать хоть что-нибудь. Нарушить густую, обволакивающую тишину, в которой медленно зарождалось ноющее, болезненное раздражение. Раздражение тем более странное, что для него вроде как не имелось причин.
Причины? Да она сама сплошная причина. С этим снисходительно-насмешливым, почти материнским тоном, с этим ироничным изломом тонких бровей, с этой полу-улыбкой на полноватых искусанных губах…
Опять. Почему он опять об этом думает?
— Ну уж так получилось, — он выжал улыбку, проглотив язвительные замечания, что так и рвались с языка.
— Не может быть, — насмешки в ее тоне только прибавилось. — Неужели кто-то сумел устоять перед обаянием самого Ткачева?
Паша на мгновение прикрыл глаза, погружаясь в шелково шелестящую темноту, в водоворот запахов и ощущений: вино, шоколад, терпкая горечь, прохладные пальцы на плечах и накрывшее с головой сумасшествие.
— А что, по-вашему, мне никто не может отказать? — почему-то прозвучало слишком серьезно для такого шутливого вопроса. Ирина Сергеевна лишь дернула уголком губ, ничего не ответив. Наконец небрежно сбросила туфли и медленно прошла в комнату, устало опустившись на диван. Ткачев нервно сглотнул, поспешно отводя взгляд от ноги, вновь на долю секунды мелькнувшей в разрезе платья. Торопливо уткнулся в экран телефона, даже не пытаясь вникнуть в напечатанный текст. Снова и снова задаваясь вопросом: что, блин, изменилось?
Да ничего, мать твою.
Ровным счетом ничего не изменилось. Кроме одного: он начинал слишком привязываться к ней. Просто чересчур много увидел и понял, просто чересчур… привык? И ее присутствие рядом вдруг стало казаться совершенно естественным и единственно правильным, словно только так и должно быть. Измотанная, опустошенная душа наполнялась теплом, покоем и светом. Он оживал рядом с ней, точно так же — хотелось думать — как и она оживала с ним.
Но почему все опять летело к чертям? Почему нельзя было просто наслаждаться отношениями — такими ясными и чистыми? Откуда вдруг всколыхнулось это необъяснимое собственничество, эта болезненная, ненормальная ревность, и эти мысли — мысли, которых он не имел права допускать? И самое главное — их было много, чересчур много. И хотел бы Паша знать, как избавиться от них раз и навсегда…