Страница 26 из 75
16-19 октября 1919. 1921.
«Полужелезная изба…»*
Полужелезная изба, Деревьев тонкая резьба. О, белый ветер умных почек! Он плещется в окно. И люди старше нас Здесь чтили память Гаршина. Ему, писателю, дано Попасть к тебе, безумью барщина! Душою по лавинам Безумных гор рассыпать крылья И гибнуть пленником насилья. Души приказ был половинам: Одной носиться по Балканам, Другой сразиться с черным великаном, Поймавшим аленький цветочек, И сквозь железный переплет Стремиться в лестницы пролет. Русалка черных пропастей Тучу царапающего дома, С четою черных дыр, с охапкою костей, Кому ты не знакома? Похожий на зарю цветок, И он – мучения венок! Кругом безумного лица Огонь страдания кольца. С тех пор ручная молния вонзила В покои свой прозрачный хлев, Прозрачный и высокий, Свершилась прадедов мечта: Судьба людская покорила Породу новую скота. Хрипит русалкой голос дев, Пророка сердце – их потеха. Понять их сердце не успев, Они узор вражды доспеха. Опять! Опять! Все то же, то же: Род человеческий – прохожий Все той же сумрачной долины, Где полог звезд надменно синий. Лишь туч суровая семья Бег неприютный осеняет, Шатром верховное тая, И ветер тени удлиняет. Все неуютно, все уныло И все, что есть, то было, было! И к каждому виску народа Приставлено по дулу. И оба дали по посулу, Что переменится природа Страны заката и восхода. – Милостивый государь, позвольте закурить! Ключи! ключи стучат! Нужно отворить. – Давай, давай, будемте смолить. – Есть спички? Ни черта! – Милостивый государь, я пробыл в чреве у кита Три ночи и три дня, После французы, немцы и американцы спасли меня У Южной Африки зимой. И Гинденбург – племянник мой! Дедушка-леший воду проносит Славянским хитрым простецом. И думец-меньшевик неясно просит (Он бел и бледен, без кровинки): «Как брату! Дайте хлеб как брату…» – Можно войти? – рычит медвежий голос,– Я голоден! Славяне, скифы и германцы Жили селами… Я голоден… Уйдите, оборванцы! Ну, буду убирать светелку.– Безумный беглыми руками играет Ребикова «Елку». – Ну что же, новости какие? – Пал Харьков, скоро Киев.– Блестят имена Кесслера и Саблина. Старо-Московская ограблена. Богач летит, вскочив в коляску, И по пятам несется труд В своей победе удалой. Но пленных не берут. Пять тысяч за перевязку, А после голову долой. В снегу на большаке Лежат борцы дровами, ненужными поленами, До потолка лежат убитые, как доски, В покоях прежнего училища. Где сумасшедший дом? В стенах или за стенами? Москвы суровый клич: «За черным золотом на Дон!» – Ну что ж, Москву покажут на Дону! Прорубим на Кубань окно! – А мы махнем к Махно И, притаившись по лесам, Подымем ближе к небесам Слуг белого цветка: Блеснут погоны золотые! Батьки Махно сыны лихие Костры раскинут удалые, И мерным звуком винтарей Разят поклонников царей (Где раньше погибал «Спартак»), «Нет сдачи» – пулей рокоча. А после кровный уносил рысак На Дон далекий богача. В объятьях пушечного шума, Где с мертвым бешенством у рта Навеки лег на боковую Послушник вековому вечу С суровой раною на лбу,– Ведут тяжелую пальбу. И вот удачу боевую Коней доверив табуну, Промчалась алая Кубань Волной воинственной мазурки, Как мотыльки, трепещут бурки. Сабурка – мы? Иль вы з Сабурке? Ужели прав ваш сон кровавый, Где поколения пропали, Как вишни белые в цвету? И мы, безумные, припали Лицом к темничному стеклу… – На Дон! На Дон! И дико захохочет он: «Железяку на пузяку! Стройся!» А надзиратель крикнет: «успокойся!» Быть посему и бить по всему! Страна Олелька и Украйна! Где звезд небесных детвора! В полях головки белокурые, У сельской хаты те же белые цветы. Но бьются лени и труды. И носят храбрых кони куцые, И над могильницей Байды Стоят сыны Конфуция. И сквозь курган к умершим некогда отцам Доносится: «Мир – хижинам, война – дворцам!» Плитой могильною Серка Смотрел в окно холодный день. Шатром конины Голодных псов сокрыла туша. Давно ли вишня, хмель и груша Богинями весны цвели на Украине! Ночей заплаканные очи Стоят над Байдиной могилой, И кто-то скачет что есть мочи В долину красного цветка. Земного шара Рада Витает над страной, Где дикий половчин Громил стрелою пахаря И жалось к дереву овечье стадо. Как вопль смерти громок! Нагое тело без овчин Лежит – не надо знахаря. И так же лег его потомок. Пред смертью, что ему звучали: Опришков голоса с Карпат? Московский к бедноте набат? Теперь засни и стань цветами… вернуться