Страница 55 из 87
В пустующей приемной русоволосая пожилая женщина, сосредоточенно поджав губы, двумя пальцами стучала на старенькой портативной «Москве» банковское поручение. Равнодушно заглянув в служебное удостоверение Бирюкова, она объяснила, что работает бухгалтером, однако, поскольку в штате нет машинистки, приходится самой выполнять и эту работу.
— Характеристику на Овчинникова вы печатали? — спросил Антон.
— Я печатала, — спокойно ответила женщина.
— И ленту перед этим на машинке сменили?
— Да, сменила — старая совсем никудышной стала.
— Получив отпускные, Овчинников появлялся в домоуправлении?
Женщина задумалась:
— Отпускные Анатолий Николаевич получил двадцатого… Потом, кажется… Да, появлялся. Двадцать первого полдня здесь проторчал. Дождался свежую почту, получил письмо, и с той поры больше его не видела.
— Какое письмо? — нахмурился Бирюков.
— В обычном конверте. Прочитал, обрадовался, сунул в карман и распрощался.
Сделав вид, что заинтересовался букетом гладиолусов на подоконнике, Бирюков спросил:
— Цветы Анатолий Николаевич купил?
— Да, по случаю отпускных.
— Кто, кроме вас, пользуется машинкой?
— Все, кому не лень.
— И Овчинников?..
— Нет, Овчинникова за машинкой ни разу не видела. Что слесарю-то печатать?..
Бухгалтер отвечала монотонным голосом с таким равнодушием, что за время разговора на ее лице не мелькнуло ни малейшего эмоционального оттенка. «Робот, а не женщина», — подумал Антон и, посмотрев на стопку бумаги возле «Москвы», спросил:
— Можно, я кое-что отпечатаю?
— Печатайте.
Бирюков взял листок, перегнул его вдвое и, заложив в каретку, одним пальцем простучал сначала весь прописной, затем строчной алфавит и знаки препинания. Место запятой оказалось пустым.
Из домоуправления Антон ушел хмурым. К его приходу в уголовный розыск эксперты установили, что записка и характеристика Овчинникова отпечатаны на одинаковой бумаге и на одной и той же машинке. Исследование принесенного Антоном листка показало, что бумага, изъятая из домоуправления, по своему химическому составу схожа с бумагой, на которой отпечатана записка, а начертание прописных литер домоуправленческой машинки идентично шрифту записки. К сожалению, криминалисты не могли сказать самого главного: кто отпечатал записку?
Придя в свой кабинет, Бирюков в который уже раз принялся изучать печатную строчку: «Поправляйся и молчи. С приветом друзья». Сосредоточиться помешал телефонный звонок. Едва Антон назвал себя, в трубке тотчас послышался взволнованный голос хирурга Широкова:
— Товарищ Бирюков, мне срочно надо вас видеть.
— Что опять случилось, Алексей Алексеевич?
— Или шантаж, или провокация — не могу понять.
Антон машинально посмотрел на часы — рабочий день подходил к концу.
— Сейчас буду.
Когда Бирюков несколько минут спустя появился в клинике, Широков, засунув руки в карманы белоснежного халата, нервно расхаживал по приемному покою. Он молча провел Антона в ординаторскую, плотно закрыл за собою дверь, как будто опасался, чтобы их не подслушали, и сразу попросил:
— Разрешите посмотреть фотографию того парня с наивным взглядом, что прошлый раз при нянечке показывали.
Бирюков достал снимок Васи Сипенятина. Широков, словно не веря своим глазам, уставился на фото, и Антон заметил, как выпуклый рубец шрама на подбородке хирургу из розового стал бордовым. Неожиданная догадка пришла Антону в голову:
— Шрам от него?
— Нет, — быстро ответил Широков. — Шрам оставила война, а этот тип сегодня встретил меня возле дома и довольно прозрачно намекнул, чтобы я не лечил Холодову. Дескать, ей незачем жить…
— Он назвал ее фамилию?
— Да.
— Что вы ответили?
— Послал к черту! — Широков возвратил фотографию Антону и, сунув руки в карманы халата, заходил из угла в угол по ординаторской. — Парень начал мне угрожать: мол, если Холодова выживет, мы тебя прикончим. Тут я увидел сотрудника милиции и закричал: «Товарищ! Помогите задержать преступника!» Пока сотрудник подбежал, парень вильнул за угол дома и прямо-таки растворился.
— Как он теперь выглядит, этот парень? — спросил Бирюков.
— Как на фотокарточке, только волосы отросли. Пигментация необычайно светлая.
— Белые?..
— Необычайно, вроде как перекисью водорода обесцвечены. — Широков остановился. — На этом мои злоключения не кончились. Примерно через час позвонил неизвестный гражданин и сказал, что он встретится со мною завтра в кинотеатре «Аврора» на восьмичасовом сеансе. Билет для меня на этот сеанс, дескать, уже лежит в моем почтовом ящике. Говорил, похоже, из автомата на железнодорожном вокзале — отрывок объявления по радио был слышен: то ли прибывал, то ли отправлялся какой-то поезд, не разобрал.
— Что вы на это ответили?
— Ни слова. Мужчина быстро повесил трубку. Я тут же созвонился с женой, и она принесла вот… — Хирург достал из кармана билет в кинотеатр.
Бирюков задумался. Широков погладил шрам на подбородке:
— Что прикажете делать?
— Надо идти в «Аврору».
— Зачем? По-моему, самое простое — перекрыть все дороги из Новосибирска и задержать белоголового парня.
— Самое простое?.. Этого не стоит делать, Алексей Алексеевич. Во-первых, все дороги перекрыть очень нелегко. Во-вторых, парень может оказаться неосведомленным посредником, а нам нужен тот, кто идет на большой риск ради того, чтобы Холодова не дала показаний. Поправится ли она, Алексей Алексеевич? Сможет ли хоть что-то вспомнить?
— Приближается кризис. Рассчитывайте на худшее, — отрывисто сказал хирург. — Поэтому и опасаюсь попасть у кинотеатра в нелепую историю.
— Там будут сотрудники уголовного розыска. Мы постараемся взять события в свои руки.
— Но, объясните, что все это значит?
— К сожалению, мне пока известно не больше вашего, — откровенно признался Антон.
Из клиники Бирюков ушел с таким тяжелым чувством, как будто по его личному недосмотру скрылся особо опасный преступник, способный натворить в ближайшее время немало бед. Дело закручивалось в напряженную спираль. Если раньше отпечатки Сипенятина на двери квартиры Деменского можно было объяснить случайностью, то теперь Вася Сивый вроде как умышленно наводил на свой след. И в этом была загадка. Что заставило тертого рецидивиста лезть на рожон: выгодное посредничество или отчаянная тревога за собственную шкуру?..
Антон задумчиво шел по Красному проспекту. День кончался. Киоскеры бойко торговали вечерней газетой, на остановках люди втискивались в автобусы. Неподалеку от старинного, с башенками, здания ресторана «Орбита» над раскрытым этюдником сутулился пожилой художник в простеньком легком свитере.
«Надо поговорить с этим маэстро насчет иконной живописи. Может быть, он и Зарванцева знает», — подумал Антон, подходя к художнику поближе. Художник быстро набросал на этюде последние мазки, откинул назад волосатую голову и, словно обращаясь к Антону, буркнул:
— Ну как?..
— По-моему, здорово, — сказал Антон.
— А по-моему, цветная фотография вышла, — недовольно проворчал художник.
— Разве это плохо? Прямо как в жизни, похоже.
— В искусстве, молодой человек, все должно быть как в жизни, и все не так.
— Простите, как вас зовут?
— Николай Касьяныч.
— Вы профессионал, Николай Касьянович?
— Я художник, а не канадский хоккеист. В моем понимании профессионализм — это умение хорошо делать свою работу. И подчеркивать это слово вовсе ни к чему…
Бирюков улыбнулся:
— А вот у меня есть один знакомый, который считает себя художником-профессионалом. Зарванцева Альберта Евгеньевича знаете?
— Художник Зарванцев скончался лет пять назад.
— Как скончался?.. — удивленно спросил Антон.
— Как художник, разумеется.
— А как человек?
— Как человек Альберт Евгеньевич здравствует и преуспевает в заработках. Насколько мне известно, легкими рублями Алик соблазнился.
— Если не секрет, что это за рубли?