Страница 82 из 87
Когда Альберт Евгеньевич аккуратно вывел красивую подпись, Маковкина по всем правилам оформила протокол получения образца почерка, посмотрела на старенькие кеды Зарванцева и обратилась к Бирюкову:
— Сейчас сличим обувь, Антон Игнатьевич. После этого, думаю, не стоит больше отнимать у Альберта Евгеньевича время.
— Вы меня отпустите? — с удивлением спросил Зарванцев.
— Конечно. Только прежде зайдем с вами ненадолго в научно-технический отдел.
Маковкина заполнила еще один стандартный бланк постановления о назначении экспертизы и, поднявшись из-за стола, предложила Зарванцеву:
— Пройдемте со мной.
— Куда? — испугался тот.
— К эксперту. Там я все вам объясню.
— Я ничего не знаю!
— Никаких знаний от вас не требуется.
— Но зачем это?! Для чего?!
— Я все вам объясню, — повторила Наташа и направилась к двери.
Зарванцев тревожно глянул на Бирюкова и с неохотой пошел следом за Маковкиной. Едва закрылась дверь кабинета, Бирюков разложил на столе фотографии Степнадзе и Зарванцева и сосредоточенно стал их изучать. Отвлекся он от этого занятия лишь тогда, когда вернулась Маковкина.
— Какой-то необычайный трус, — сказала она. — Кроме внешности, у него нет ничего мужского.
— А внешность оригинальная, правда? — спросил Антон.
— Не сказала бы…
Бирюков показал старый паспорт Степнадзе:
— Вглядитесь в фотографию. Есть что-то общее с Зарванцевым?
Маковкина посмотрела в паспорт.
— Ничего нет.
Антон протянул фотоснимок Альберта Евгеньевича:
— Сравните нос и глаза…
— Очень отдаленное сходство, — неуверенно проговорила Маковкина. — Лбы совершенно непохожи: у Степнадзе — широкий, у Зарванцева — будто редька хвостом вверх.
— А если лоб Зарванцева прикрыть форменной железнодорожной фуражкой?..
Маковкина помолчала:
— Тогда, возможно, что-то общее будет.
Бирюков, сняв трубку телефона, пригласил эксперта-криминалиста. Как только Дымокуров вошел в кабинет, сразу спросил:
— Аркадий Иванович, что показывают пробы грунта с «Запорожца» Зарванцева?
— Делаем спектральный анализ, будем сравнивать с пробами из Шелковичихи.
Антон передал эксперту фотографию Альберта Евгеньевича:
— Очень срочная просьба. Надо с помощью фоторобота одеть вот этого гражданина в железнодорожный пиджак и фуражку.
— Тоже железнодорожную?
— Да.
— Оденем, — сказал Дымокуров.
— А вот, Аркадий Иванович, образец почерка. — Маковкина протянула эксперту-криминалисту «объяснительную» Зарванцева. — С почерком Степнадзе ничего общего здесь нет, но для почерковеда это, как говорят, карты в руки. Экспертиза по обуви движется?
— Полным ходом, результат вот-вот будет готов.
Дымокуров вышел из кабинета. Бирюков, посмотрев на Маковкину, вдруг проговорил:
— В опере-то Зарванцев, оказывается, не был.
— Признаться, мне тоже показалось странным… — Наташа сосредоточенно задумалась. — Альберт Евгеньевич, в общем-то образованный человек, художник, а не запомнил фамилию московского артиста, исполняющего ведущую партию. И еще: почему Зарванцев так упорно подводит Реваза Давидовича под статью о покушении на изнасилование?
Бирюков помолчал.
— Эта статья не предусматривает конфискации имущества подсудимого…
— Значит, не заботясь о репутации дяди, Зарванцев заботится о сохранении его имущества?..
— Не будем пока гадать, Наташенька. — Антон вздохнул. — Послушаем, что скажет Вася Сипенятин, узнав о смерти Пряжкиной. Разрешите, сам побеседую с ним. Замысел один есть.
— Беседуйте!
Глава 30
Сипенятин долго усаживался на стуле, как будто сознательно оттягивал начало разговора. Потом с любопытством посмотрел на Маковкину, улыбнулся ей и, кивнув на микрофон, с наигранной бодрецой сказал Бирюкову:
— Поехали, гражданин начальник.
Антон показал снимок полуобнаженной Пряжкиной, ничком лежащей на берегу реки:
— Еще один труп, гражданин Сипенятин…
— Ну и чо?.. — на Васином лице появилось недоумение. — По мне, теперь пусть хоть пол-Новосибирска угробят. Я ж который день как пойманный орелик сижу за решеткой.
Антон взял другой снимок, где Пряжкина была снята лицом кверху.
— Узнаете?..
Сипенятин сосредоточенно замер. Помолчал и с фальшивым возмущением заговорил:
— Вот гад в Новосибирске завелся! Одним почерком работает! Раздевает баб и…
— А кого он еще раздел? — быстро перебил Антон.
— Как кого? Ту, чью сумку матери-старушке моей подбросили.
— Откуда знаете? Я ведь ее снимок вот так, как этот, вам не показывал…
Сипенятин мгновенно постарался исправить неожиданный промах:
— Чо, капитан, зазноба продолжает меня топить?
Бирюков положил фотоснимки на стол.
— Дело значительно хуже, Василий… Не Звонкова вас уличает, а соучастники, с которыми вы связались.
— Не имею привычки в групповых делах участвовать. — Сипенятин обиженно насупился. — Я один на один работаю.
Случай был самый подходящий, чтобы проверить предположение Степана Степановича Стукова относительно подделанной иконы, и Антон спросил:
— За что последнее наказание отбывали?
— За бабкину икону.
— Сами ее подделали?
Сипенятин словно приготовился к прыжку.
— От бабки такая досталась. А чо?..
— Неправду говорите, вот что. — Бирюков разложил около десятка фотографий, среди которых были и снимки лиц, причастных к делу Холодовой. — Может быть, скажете, кто из этих людей мастер по подделке икон?
— Чего старое ворошить? — буркнул Сипенятин. — За икону я три года от звонка до звонка в зоне оттрубил.
— Напрасно строите «джентльмена», когда вас снова без зазрения совести на скамью подсудимых усаживают.
Вася не проронил ни слова, но по насупленному лицу можно было понять, что он борется с собой. Чтобы вызвать его на откровенность, сейчас следовало очень быстро найти какой-то, пусть незначительный, довод. Бирюков достал из сейфа сумку Холодовой и, поставив ее на стол, строго проговорил:
— Теперь, как понимаете, не тремя годами пахнет. Кстати, в этой сумке были деньги. Где они?
— Там всего двести рублей было, — ухмыльнулся Сипенятин.
— Откуда у вас три тысячи взялось?
— Я ж говорил уже: пахан дал.
— Какой? За какую услугу?
Вроде решив, что терять нечего, Вася поморщился и ткнул пальцем в фотографию Степнадзе.
— Вот этот пахан. Расплатился за то, что я не заложил его перед последней отсидкой.
— Рассказывайте все по порядку.
Сипенятин посмотрел на Маковкину:
— Корреспондентка?..
— Следователь прокуратуры, — коротко ответила Наташа.
— А-а-а… — разочарованно протянул Вася и опять повернулся к Бирюкову. — Однажды такая же симпатичная писала про меня в газете. «Из зала суда» статья называлась. Кореша с воли присылали в зону. Хотел сберечь на память, а один щипач искурил…
— Говорите по существу, — оборвал Антон.
— По существу так дело было… — Сипенятин шумно вздохнул. — С паханом тем снюхался, когда мать-старушка рядом с Фросей Звонковой жила. Пару иконок по червонцу ему продал. Через неделю двинул я от скуки на толкучку помышковать. Смотрю, один гусь мои иконки по сотняге толкает, а пахан, как вроде бы посторонний, цену взвинчивает. И продали каким-то чудикам! Только вырученные башли в лопатники сложили, подхожу к ним: «Здрасьте, папаша. Прошу пожертвовать бедному наследнику пятьдесят процентов из вашей выручки, а то Уголовный кодекс по вас скучает». Заюлил, выкладывает сотнягу. Говорю: «Есть икона шикарней. Толкнем совместными усилиями?» — «Сам толкай». — «Папаша, кто у меня за приличную сумму купит? Как увидят мой портрет, сразу кошельки щупать начнут — не испарились ли червонцы?..» Короче, клюнул пахан. Отдал я ему икону. Через месяц приносит назад — золотом горит и камушки играют. Толкует: «Проси две тысячи. Цену накрутить помогу». У меня глаза чуть не выскочили от такой цены: «Сколько на мой пай отвалишь?» — «Пятьсот». Хлопнули по рукам. Нашел я на толкучке чудика. Закрутил тот икону со всех сторон. И поиметь ее хочется, и цена колется, и мама не велит. Солидно подходит пахан. Проверил «золото», «камушки» поглядел, подсказывает чудику: «Не меньше трех тысяч, понимаешь, стоит». Чудику как скипидару плеснули — испугался, что я заломлю все три… — Сипенятин, помолчав, презрительно хмыкнул. — А когда угрозыск взял меня за хвост, звоню пахану, мол, в исправительно-трудовой колонии двое нар пустует. Пахан хлеще того чудика взбрыкнул. Дескать, бери дело полностью на себя. Вернешься после отсидки — три тысячи наличными получишь и, кроме того, при необходимости в любой день червонец без отдачи на выпивку иметь будешь. Кумекаю, такого козырного пахана беречь надо. Если с умом доить, то красиво жить можно. А в зону я его всегда успею пристроить, если вздумает наколоть. Вот так, начальник, по существу…