Страница 59 из 144
«Как, как! Иман в козлиной шкуре? Не может быть того в натуре,— Кричат пятнадцать голосов,— Не может быть людей-козлов!» Друзья мои! Пустое дело: Могу уверить очень смело И вас, и прочих молодых, Людей неопытных таких, Что в сто иль тысячу раз боле Искусств таинственное поле Открыто глупым дикарям, Чем нашим важным хвастунам, Всезнайкам гордым и надменным, Полуневеждам просвещенным. Поверьте: множество вещей (Прочтите «Тысячу ночей»), Которых мы не понимаем И нагло вздором называем, Враньем, несбыточной мечтой, В степях Аравии святой, За Индостанскими горами, За неоткрытыми морями Не выдумки и не мечты, А так известны, так просты, Как наше древнее преданье Об очень чудном наказанье Царицей Ольгою древлян, Как всякий рыцарский роман, Как предречение кометы, Как Фонтенели и Боннеты… В козла запрятался иман, Как русский прячется в кафтан. В козлины лапы всунул ноги, На голове — явились роги, С когтями, бородой, хвостом — И, словом, сделался козлом. Коль говорить вам правду надо, Я не видал сего наряда, Но будь на месте я — не я, Когда хоть каплю от себя В моем рассказе я прибавил: Мне это сведенье доставил Один приехавший арап, По имени Врилги-хап-хап. Он человек весьма приятный, И что важнее: вероятный — Не лжет ни слова — и он сам Свидетель этим был делам. Спустилась ночи колесница; Небес лазоревых царица, Блеснула бледная луна; Умолкло всё, и тишина Простерлась в дремлющем селенье Свершив обряды омовенья, Облобызавши Алкоран, Семейства мирных мусульман Предались сладкому покою. Один, с преступною душою, В одежде беса и козла, Забыв, что бодрствует Алла И видят всё пророка очи,— Один лишь ты во мраке ночи, Иман-чудовище, не спишь, Как тень нечистая скользишь, Как дух, по улице безмолвной, Корысти гнусной, злобы полный — Ты не иман, а Вельзевул. И вдруг встревоженный Абдул — К нему стучится кто-то, слышит, И за дверьми ужасно дышит, И дико воет, и скрипит, И хриплым гласом говорит: «Абдул, Абдул! Вставай скорее, Покинь твой страх, будь веселее: Твой гость пришел, твой друг и брат. Отдай назад, отдай мой клад; Узнай во мне — Адрамелеха!» — И снова грозный голос смеха, И визг, и скрежет раздались; Крючки на двери потряслись, Трещит она, вали́тся с гулом, И пред трепещущим Абдулом Козел рыкающий предстал… «Отдай мой клад! — он закричал.— Отдай! — взгремел громоподобно.— Мне было дать его угодно — И отниму его я вновь. Где, гнусный червь, твоя любовь И благодарность за услугу Мне, избавителю и другу? ………………………………………… Кому, о дерзостный! Кому Дерзал ты жаркие моленья В пылу восторга и забвенья За тайный дар мой приносить? ………………………………………………… Куда, Адамов сын презренный, Моей рукой обогащенный, Златые груды ты сорил? Меня ли тратой их почтил? Познал ли ты мирское счастье: Забавы, роскошь, сладострастье, Веселье буйное пиров И плен заманчивых грехов? Ты не искал моей защиты; Пророк угрюмый и сердитый Тебе приятнее меня — Тебе не нужен боле я! Итак, свершись предназначенье — Впади, как прежде, в униженье! Отдай мой дар, отдай мой клад — И будь готов за мною в ад!» — «О сильный дух, о дух жестокой! — Вскричал Абдул в тоске глубокой.— Постой, постой! Возьми твой клад, Но страшен мне, ужасен ад…» ……………………………………………… ……………………………………………… Иман, схватив скорей мешок, Лихим козлом из дому — скок; Ему как пух златое бремя, Как Архимед в старинно время, «Нашел!» — он радостно кричит И без души домой бежит. Примчался, кинул деньги в сено И стал из дьявольского плена Свой грешный труп освобождать, И так и сяк — тянуть и рвать Бесов лукавых облаченье,— Нет… ни искусство, ни уменье, Ничто нимало не берет — Козлина шерсть с него нейдет; Вертится, бесится, кружится, Потеет, душится, бранится, Пытает снять с себя козла — Нет силы… кожа приросла. Что делать? Бедный ты невежда! Исчезла вся твоя надежда: Сырое липнет на сухом — А ты не слыхивал о том! Когда б ты знал хотя немного, Что запрещается престрого От европейских докторов (От самых сведущих голов) Не только в шкуры кровяные И не совсем еще сухие Влезать, как ты изволил влезть, Но даже стать на них иль сесть — Чему есть многие причины (Которых, впрочем, без латыни Тебе не можно рассказать), То, верно б, шкуру надевать Тебе не вздумалось сырую; Теперь же плачь и во́пи: векую!