Страница 34 из 128
1880–1881
Святитель*
Народное преданье Издалёка, отцы, к вам в обитель я шла, Как дошла – и сама уж не знаю; Видно, божия сила меня провела По безлюдному вашему краю. Глушь-то, глушь-то какая!.. Идешь целый день Ни души на дороге не встретишь, Рада-рада, коль дальний дымок деревень Или крест колокольни заметишь. Об обители вашей далёко идут Между темным народом рассказы: В старину сам угодник нашел в ней приют, Укрываясь от светской заразы… Сам, своими руками, на храм ваш принес Первый камень смиренный святитель, И сподобил его за смиренье Христос Чудесами прославить обитель. Не собраться бы к вам, да нужда помогла; Отпросись, помолилась я богу, Попрощалась с селом и пошла, в чем была, По рассказам да спросам в дорогу… Сам Христос вам, отцы, даровал благодать Врачевать нас, объятых скорбями, – Уврачуйте ж меня вы, бессчастную мать! – Припадаю я к вам со слезами. Был сынок у меня; грех промолвить упрек, Жили с ним мы без ссор и без брани, – Тих да ласков, меня он, как душу, берег, И души я не чаяла в Ване! Вырос парень на диво: красавец собой, Статный, рослый, везде поспевает… Точно шутит, бывало, идет за сохой, Точно обруч подкову ломает… Да случилась беда с ним: прошедшей зимой Снарядился он в лес за дровами, – А навстречу наш барин опушкой лесной Едет с псовой охоты с гостями. Загляделся мой парень – сосед-генерал, Егеря, доезжачие-хваты, – Загляделся, – шапчонки-то сдуру не снял – И попал, горемычный, в солдаты. Что ж, бог дал, бог и взял, – я не стала роптать, Обнялась с ним, кручину скрывая, И пошел он, мой сокол, с полком воевать На чужбину из нашего края… Где он, что с ним – не знаю; слыхать стороной, Будто враг одолел нас сначала, А потом мы сошлись с ним под Белой Москвой, И Москва, как свеча, запылала… И как будто бежал он за море от нас, И за ним мы в погоню погнали; Только где ж это море, спрошу я у вас? Вы учены, чай, вы и слыхали… Правда всё это, нет ли, – но в сердце моем Нет покоя: встает предо мною, Как живой, мой Ванюша и ночью и днем, В ратном поле, под Белой Москвою… Снится мне, что лежит он, обнявшись с врагом, А в груди его тяжкая рана… Дым от вражьих пищалей нависнул кругом, Словно полог ночного тумана… Крики, стоны, рыданья, стук конских копыт, Барабаны гремят не смолкая, А вверху, над страдальческим полем, кружит Черных воронов хищная стая… И лежит он и стонет… Померкнул в очах Ясный свет от томительной муки, Запеклась богатырская кровь на устах, Разбросались могучие руки; И как будто меня он, родной мой, зовет, Будто просит он пить, изнывая; И копытом промчавшийся конь его бьет, Оглушает гроза боевая… Нет отбою от дум!.. Не отгонишь их прочь, Не сомкнешь утомленные очи, Не сомкнешь напролет всю осеннюю ночь, – А длинны они, темные ночи! Без сынка-то так пусто, так глухо в избе!.. Чуть приметно лучина мигает… Тишь, да черные думы, да ветер в трубе, Как над мертвым, немолчно рыдает!.. И надумалась я… Запылало огнем…1880–1882
«Муза, погибаю!.. Глупо и безбожно…»*
Муза, погибаю!.. Глупо и безбожно Гибну от нахальной тучи комаров, От друзей, любивших слишком осторожно, От язвивших слишком глубоко врагов; Оттого, что голос мой звучал в пустыне, Не рассеяв мрака, не разбив оков; Оттого, что светлый гимн мой в честь святыни Раздражал слепых язычников-жрецов; Оттого, что крепкий щит мой весь иссечен И едва я в силах меч поднять рукой; Оттого, что я один и изувечен, А вокруг – всё жарче закипает бой!.. Говорят, постыдно предаваться сплину, Если есть в душе хоть капля прежних сил, – Но что ж делать – сердце вполовину Ни страдать, ни верить я не научил… И за то, чем ярче были упованья, Чем наивней был я в прежние года, Тем сильней за эти детские мечтанья Я теперь томлюсь от боли и стыда… Да, мне стыдно, муза, за былые грезы, За восторг бессонных, пламенных ночей, За святые думы и святые слезы, За святую веру в правду и людей!.. Муза, погибаю – и не жду спасенья, Не хочу спасенья… Пусть ликует тот, Кто от жизни просит только наслажденья, Только личным счастьем дышит и живет…19 января 1881
Памяти Ф. М. Достоевского («Когда в час оргии…»)*
Когда в час оргии, за праздничным столом Шумит кружок друзей, беспечно торжествуя, И над чертогами, залитыми огнем, Внезапная гроза ударит, негодуя, – Смолкают голоса ликующих гостей, Бледнеют только что смеявшиеся лица, И, из полубогов вновь обратясь в людей, Трепещет Валтасар и молится блудница. Но туча пронеслась, и с ней пронесся страх… Пир оживает вновь: вновь раздаются хоры, Вновь дерзкий смех звучит на молодых устах, И искрятся вином тяжелые амфоры; Порыв раскаянья из сердца изгнан прочь, Все осмеять его стараются скорее, – И праздник юности, чем дальше длится ночь, Тем всё становится развратней и пошлее! Но есть иная власть над пошлостью людской, И эта власть – любовь!.. Создания искусства, В которых теплится огонь ее святой, Сметают прочь с души позорящие чувства; Как благодатный свет, в эгоистичный век Любовь сияет всем, все язвы исцеляет, И не дрожит пред ней от страха человек, А край одежд ее восторженно лобзает! И счастлив тот, кто мог и кто умел любить: Печальный терн его прочней, чем лавр героя, Святого подвига его не позабыть Толпе, исторгнутой из мрака и застоя. На скорбь его везде откликнутся друзья, И смерть его везде смутит сердца людские, И в час разлуки с ним, как братская семья, Над ним заплачет вся Россия!.. вернутьсявернутьсявернуться