Страница 14 из 41
В работе, деле, изменении лежит жизнь человека, но если делаешь ты зло, то Ад тебе грехом смыкает веки. Что делать, если ты добро? Да делать дальше просто так: барьер тут составляет то, что не оценит общество возмездия твой акт.
А так обыденная жизнь: работа, дом работа. Торгую только я и всё: ни производства, ни интересной даже здесь работы. Мне нравиться рассматривать чужие небоскрёбы, которыми никто не пользуется ввиду отсутствия на то возможностей метаморфозы.
Но люди продолжают строить эти домики себе: у меня будет много домиков, а Бомжей я не могу прикончить быстро даже по Судьбе. Ведь человеку станет легче от открытого предательства, чем от вины бегут всем стадом ему лишь оставляя замешательство.
Помилуй мя, Боже, помилуй мя в высотке Москвы
Обычный дом в Москве, огнями что в ночи мерцает. Он серый и обычный и вполне меня удовлетворяет. Работа, потом дом и развлечения. Я в этом вижу просто личное спасение. Я развлекаюсь постоянно, если не работаю. И делаю это не всегда в компании, потому что душу содержу длиннобородую.
Считаю я, что я, красив, прошу у Бога постоянно, чтоб помиловал: чтобы не вознестись туда, где он Христа распял такого горделивого.
Но он не милует меня, а только требует признания: что совершил намеренно грех я, прося теперь во страхе покаяние. Я знаю, что не буду я прощён, но, вероятно, я уже порабощён.
Что делать мне в обыденном Аду? Терпеть сюжет иль пребывать в бреду?
Бегу от Бога я, не зная направление, ища стабильно лишь своё спасение. Везде написано, что путь для всех индивидуален, но ведь никто настолько даже и не уникален.
Такой я маленький и столь беспомощный, один. Счастливей чем я даже в Арктике пингвин.
А Бог, наверное, всё дам имеет разных, всё созерцая новых и не менее прекрасных.
Вот объясните, люди, как мне с этим жить? Я знаю просто, что тот Бог нас может даже и не пережить...
И, тем не менее, я так спасенье и искал. Всё только потому что сильно в этой жизни заскучал.
И жил он до конца: закон не нарушал.
Безумне
В Московской хате психанул я не на шутку, когда мой верный друг подкинул мне немую утку просто в шутку. Он напугал меня, полицию призвав ко мне и из-за того спустился через пятки прямо через Ад в бездонной пустоте чистилище, что следом и сломалось: там нету ничего, как оказалось.
И перестал я после даже смерть остерегаться: я перестал вообще людей бояться. Я стал безумен, эмоционален и безудержен - я лишь хотел опять стать тем, кем был и прежде. Но сердце от тоски несло меня по жизни: меня с работы бы уволили, не будь наши регламенты столь скорописны.
Но в руки себя взял и осознал, что я от скуки так: я сердец своё не сдержал, просто устав пахать, как раб. Обслуживающий персонал всю жизнь я и таким останусь. Безумием не пахнут мои действия, а значит, что с надеждой я совсем расстанусь.
И легче стало мне: пускай уходит прочь. Надежда в безысходности ничем тебе не сможет и помочь.
Окаянне человече
Опять в Москве квартира и с дорогим ремонтом, на который копил кровь, потом и трупов самоходом. Я так этим горжусь: я в жизни тоже что-то сделал, но я не к этому стремлюсь, так как своего я друга специально предал.
Ведь он не знал законы жизни: не времена уже служить народу и отчизне. Я заработал дом для всех самостоятельно, а женщины теперь мне преграждают путь довольно наступательно. Не верб в Бога я, не верю в чёрта и Добро.
Я окаянне человече и я полное дерьмо. Нужны мне люди для того, чтобы, использовав, бросать. Не знаю даже способа иначе их употреблять.
Помочь я не могу ничем: всё только для себя, так как зарплата, заработанная мной, только моя и для меня. И всё считают так: я здесь ничем не уникален. Тот, кто придумал рынок, просто гениален!
И Апокалипсис пришёл - экономисты разгребли религии затор! Всё потому что даже там без рынка нет движенья Небесам.
А так, вообще, я тоже так мечтаю! Я небу душу постоянно собственную свято и сердечно доверяю! Я в парадоксе смерти знаю: я душа! Я свято верю, что попасть туда - моя Судьба!
Люблю я так мою маленькую жестянку-жизнь, но на Суде Божьем я так боюсь окончить миллионом дешивизн. Там тоже рынок наших жизней созерцают и постепенно в рабской жизни угасают.
Так я и понял, что просто никому не нужен: я дальше просто жил, словно свободным ветром я простужен.
Не мог сказать я только, что люблю я мать: готов я всех, кроме неё в России и предать и потерять.
В лености время губиши
В хате Москвы я сильно впал в отчаяние: мне пресекает моя жизни любое начинание. Я стал бухать, оставил я политику, а дочь я проклял, посчитав женой на выданье.
Меня оставили мечты, оставили иллюзии, и я внезапно начал просто на просто впадать в контузии. Меня так угнетает, что в России запретили даже жить. Я не подволен даже просто по теченью дальше плыть: закрыты все дороги и возможности гражданские. Даже ещё квартиру не могу купить, как и текущую, если б не сбережения спартанские.
Мне лень мечтать о бизнесе квартирном, мне лень и развлечение искать в обыденном, мне не нужна жена, не нужен мне ребёнок. Я выбрал смерть в презрении обществом и со мной лежит лишь мой котёнок.