Обратная сторона мести

— Ну чего ты сегодня так поздно? Я уже почти час жду, — капризный звонкий голосок помехой ввинтился в сознание, заставляя отпустить ручку двери и обернуться. Взгляд равнодушно скользнул по миловидному личику, аппетитной фигурке, но вместо привычных мыслей внезапно возникла другая — а ведь он даже не помнит, как ее зовут. Маша, Марина, Настя? Да какая, в сущности, разница…

Паша рывком потянул девушку за запястье, вталкивая в квартиру. Захлопнул дверь и, не зажигая света, не размениваясь на лишние слова и даже прикосновения, буквально швырнул к стене. Пальцы дернули тонкую ткань легкомысленного платья, нетерпеливо обнажая плечи и грудь, вторая рука нахально и грубовато нырнула под подол.

— Какой ты сегодня… — манерный выдох раздраженно ударил по вискам, и Паша поморщился.

— Просто помолчи, ладно? — Склонился к ее лицу, ощущая навязчивый, слишком пряный запах духов, впился взглядом в губы, тут же вспомнив совсем другие, красноречиво искусанные, и понял, что целовать эту хрен-знает-как-ее-зовут девку не хочет совершенно. Вновь салютом полыхнула в голове непрошеная сцена прижатой кем-то к постели Зиминой, и пальцы разжались.

— Ну что такое? — Паше было откровенно плевать и на обиженный тон, и на то, как сексуально прижалась к нему девица, потираясь грудью. Внутри не дрогнуло ничего.

— Устал, — бросил безразлично, отступая на шаг.

Девушка недовольно фыркнула, поднимая с пола оброненную сумочку и разворачиваясь к двери. Она не могла не почувствовать его напряжения, и по женскому самолюбию больно ударило понимание, что именно ее он не хочет. “А кого ты хочешь? — ядовито осадил себя Паша. — Может быть, Зимину?” И опять прошибло обжигающим холодом, как тогда, у двери, когда на пару секунд застыл взглядом на кое-как застегнутой рубашке, черт-возьми-зная что скрывается под ней. Паша с силой стиснул руку в кулак, раздраженно выдыхая и называя себя самыми последними словами. Да не похер ли ему, с кем она спит? Под кем извивается, комкая простыни, чье имя шепчет в полубреду? Что это за дебильное собственничество, не имеющее никаких оснований? Разве она должна ему что-то, разве чем-то обязана?

Морщась, как от тяжелой головной боли, Ткачев добрался до спальни и опустился на кровать, прислоняясь к подушке и закрывая глаза. И моментально, по-настоящему подло, забился в легкие невесомый, почти выветрившийся сладковато-терпкий аромат лаванды, напоминая, кто был в постели этой ночью. Первым порывом было сдернуть к чертям постельное белье, но Паша лишь неосознанно сильнее прижался к ткани, впитывая запах. И почти сразу провалился в тяжелый, беспокойный сон.

— Ты меня предал! Предал! Предал… — Во сне Ткачев вздрогнул, пытаясь уйти от надвигавшейся на него Кати, но отчего-то не мог пошевелиться. А она все надвигалась, все что-то бросала ему в лицо, обвиняя, укоризненно качая головой. Паша что-то порывался сказать, оправдаться, но не мог и того. Снова пошевелился, стремясь отодвинуться, избавиться от наваждения. Лишь внезапно запульсировавшая в локте боль заставила прийти в себя и открыть глаза. Ткачев сел, потирая место ушиба и приводя в норму бешеное сердцебиение. Катя не снилась ему уже довольно давно, словно позволяя отпустить прошлое, и вот сегодня вновь… К чему, зачем?

Паша без воодушевления посмотрел в сторону надрывавшегося мобильника, дождался, пока затихнет мелодия, и уже взял было телефон, чтобы отключить, но тут экран вспыхнул, оповещая о новом сообщении из всего одного слова.

“Приезжай”.

***

Наглый, самоуверенный сучонок. Он оказался гораздо крепче Баринова, моментально сдавшего все и всех, крепче Авдеева, трусливо умолявшего не трогать и обещавшего деньги. Неужели он думал, что возраст послужит ему индульгенцией?

— Да нихрена вы мне не сделаете, — Ведищев зло сплюнул, избавляясь от солоноватого привкуса крови во рту. Суки. Считают, что хватит пары ударов, чтобы он слился и выложил все, сдал сам себя, подписывая приговор.

— Ошибаешься. — Что-то было в глазах женщины, смотревшей на него с холодным отвращением, что заставило невольно поежиться. У нее был взгляд, значение которого Ведищев знал очень хорошо — взгляд человека, переступившего черту. Спокойный, холодный, полный всепоглощающей пустоты взгляд убийцы.

— Да брось, — он презрительно скривился, избегая смотреть на пистолет в женской руке. — Ты же не выстрелишь.

— Интересно, почему ты так думаешь? — По губам Ирины скользнула ледяная усмешка. — Потому что я женщина? Потому что тебе даже нет восемнадцати? Только ты, кажется, чего-то не понял. Это для нашего ущербного правосудия неприкосновенен ты и твоя ублюдочная жизнь. А я не правосудие. Я честнее.

Он все еще не верил. Но по ненавидящему взгляду загнанного волчонка Ирина поняла, что страх и сомнение уже начали овладевать им.

— Знаешь, а ведь мне и не нужны твои признания. Твой приятель Баринов все слил. Да и камера и диски из твоего дома тоже многое рассказали. И то, как вы со своими дружками убили Вайнер, и как ты изнасиловал на спор двенадцатилетнюю девочку, и как вы обливали кислотой случайных людей, и много чего еще. Да ты свои грехи и так знаешь.

— А кто ты такая, чтобы я отвечал перед тобой за свои грехи? — криво ухмыльнулся Ведищев.

— Я? Я просто вычищаю всякую грязь вроде тебя. Потому что кто-то ведь должен останавливать таких как ты.

Ведищев настороженно следил за тем, как поднимается рука с пистолетом.

— Ты не выстрелишь, — повторил уверенно. А в следующее мгновение эхо негромкого хлопка отразилось от стен.

Размытые очертания дороги мелькали перед глазами. Реальность вертелась, скручивалась, куда-то плыла. Несколько раз Ира едва не споткнулась, ничего не видя в темноте. Нужно было остановиться, замереть, но она не могла, продолжая бежать. Легкие раздирало от недостатка кислорода, в горле пересохло и жгло, а в висках сквозь гул прилившей крови все еще отдавался звук выстрела.

Обессиленно прислонившись к машине, Ирина закрыла глаза, тяжело и надсадно дыша. Ее трясло. Не было сил даже пошевелиться, не то что открыть автомобиль.

— Ир… Ирин Сергевна… — Крепкие руки бережно развернули ее, прижимая к себе, пальцы коснулись подбородка, вынуждая вскинуть голову. — Посмотри на меня. — Зимина послушно открыла глаза, встречая взгляд Ткачева и тут же растворяясь в нем. Там не было жалости, сочувствия, осуждения, непонимания. Нечто иное, поглотившее, ошеломившее, накрывшее с головой плескалось в этих глазах. Нежность. Совсем, казалось бы, неуместная трепетная нежность, как будто перед ним был вовсе не человек, только что совершивший убийство. В каждом движении, прикосновении, взгляде светилась эта осторожность, словно имел дело с чем-то таким эфемерным, что рассыплется от малейшей неловкости.

И она позволила.

Она позволила себе то, чего не позволяла уже целую вечность.

Она заплакала.

***

Гроза, полыхавшая всю ночь, стихла лишь к утру. Город после безудержного ливня казался удивительно чистым, словно умытым. И небо, весь вечер затянутое тучами, прояснилось, играя рассветными красками, теперь казавшимися особенно яркими. Взгляд так и застывал на этой палитре, и сознание поглощало бездумье. Не хотелось размышлять, вспоминать, анализировать. Только смотреть на утренний город, на тихую красоту природы, и не знать ничего.

— Не спится? — Ира даже не вздрогнула, услышав голос Паши за спиной. Она ощутила его присутствие еще до того, как оказался рядом, но не обернулась.

— Ты понимаешь, что мы сделали? — От недавних слез голос был измученным и хриплым.

— Мы остановили малолетнего ублюдка, свихнувшегося от собственной безнаказанности, — не колеблясь, уверенно ответил Ткачев. — Я знаю, о чем вы думаете. Только это нелепо: сравнивать обычных подростков вроде вашего сына с отморозком, творившим беспредел ради собственного удовольствия.

— Наверное, ты прав, — устало согласилась Ира, прикрывая глаза.

Паша смотрел в неподвижно-прямую спину и молчал. Ему вдруг стало ужасно трудно говорить с этой женщиной. Он не знал таких слов, которые могли бы ее успокоить, как совсем недавно, когда она вздрагивала в его руках от беззвучных и безнадежных слез. Он не знал, как объяснить ей все, что перевернуло, вывернуло наизнанку его душу, заставляя испытывать то, чего не испытывал никогда прежде. И что это было — он не знал тоже.